Вернуться в библиотеку

Двинятин Александр

Начиналась 3-я стража ночи. На просторной террасе в глубоком и удобном кресле сидел пожилой, убелённый сединой человек. Густая белая борода мирно покоилась на груди, веки были на половину прикрыты и казалось, что он дремлет. Длинные седые волосы, аккуратно заброшенные назад, раскачивал лёгкий ветерок, открывая густо разрисованный старческими морщинами лоб. Его мудрая голова, устав от дневной тяжести, обессилено облокотилась на руку. Вторая рука безжизненной плетью свисала с подлокотника. Годы неудержимы и предъявляют счёт каждому, кто удостоится встретить их. Тело давно уже потеряло свою гибкость и силу, но голова всё ещё работала. Нет, наверное, теперь она работала уже намного больше и напряжённей. Последние годы к официальной дневной жизни добавилась жизнь ночная. В этом кресле, на древнеё террасе старик коротал долгие бессонные ночи, размышляя о вещах серьёзных и вечных. Наверное, просто пришло время думать о вечности и заглядывать в лицо смерти. Темнота бесконечности пугала, но вряд ли он боялся её. Просто она заставила оценивать всё по высшей мерке, не размениваясь на житейские мелочи.

Тускло светящие фонари, укреплённые на колоннах слугой, слабо освещали большую террасу. А тени, которые отбрасывали крупные мраморные колонны на деревья сада, принимали причудливую и, временами, зловещую форму. В полуметре от кресла, на маленьком резном столике стояло блюдо с виноградом и фруктами, чаша с заблаговременно налитым слугой вином и довольно простой глиняный кувшин. Когда-то давно в этом кувшине толстая черная нянька-рабыня держала воду. Мне почему-то он тогда очень нравился и, когда никто не видит, я пил воду прямо из кувшина, не наливая в чашу. Неусыпная надзирательница вечно ругала меня за это и потом ещё долго ворчала, не желая успокоиться. Не знаю, что мне больше нравилось - вода или ворчание старухи. И, хотя я очень любил её, но дразнил часто, посмеиваясь над ничтожным поводом её раздражения. Из мелких ослушаний и мальчишеских проделок, без которых, наверное, не обходится ничьё детство, она устраивала целую трагедию. А может это и правильно, может, всё и начинается с мелочей и с детства, а заканчивается полным моральным падением. Может, потому мы и выросли порядочными и законопослушными людьми, что у нас были няньки, которые заставляли наливать воду из кувшина в чашу, соблюдать во всём умеренность, быть дисциплинированными. Не то, что теперь. Мир катится в бездну. Наверное, правы те, кто говорят о скором конце света. Вера мелеет и вымирает. Коррупция, взятки, разврат пронизали всю империю. Народ как губка вбирает в себя все пороки власть имущих. Да что говорить о народе, он всегда был тёмным и неученым. Сам император Нерон занимается столь ужасными вещами, что удивительно, как этот мир ещё стоит, как Бог его терпит.

Говорят, пирует прямо при народе на искусственном пруду или в Большом цирке, где прислуживают проститутки и танцовщицы со всего Рима. Для денег и богатств единым применением считает мотовство. Людей расчетливых называет глупыми скрягами, а беспутных расточителей - молодцами, со вкусом умеющими пожить. Не знает удержу в тратах, зато безмерно увеличивает налоги, отбирая всё, что можно отобрать. А с моральной точки зрения - это просто чудовище. Мало того, что живёт со свободными мальчиками и замужними женщинами. Одного из юношей - Спора - он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной. Справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и факелом, с великолепной пышностью ввёл его в свой дом и жил с ним как с женой. Одел мальчика императрицей и в носилках возил с собою в Греции по собраниям и торжищам, потом в Риме по Сигиллариям, то и дело целуя его. Всё-таки удачно кто-то пошутил, сказав: "Счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена". А собственное своё тело сколько раз отдавал на разврат. В довершение всего придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору. За этого же Дорифора он вышел замуж, как за него Спор, крича и вопя как насилуемая девушка...

И этот человек управляет империей. А ведь ещё тогда, в день его рождения, через 9 месяцев после смерти Тиберия, в восемнадцатый день до январских календ, когда в Анции на рассвете, так, что лучи восходящего солнца коснулись его едва ли не раньше земли, очень многими были сделаны страшные догадки. Говорят, что один из астрологов уверял, что младенец станет царём, но убьёт свою мать, на что женщина, не прозревая свою судьбу, воскликнула: "Пусть убивает меня, лишь бы царствовал". После многих неудачных попыток её убьют по его приказу, а сынок лично придёт ощупать тело, чтобы убедиться, что она действительно мертва, и тут же, не убирая трупа, устроит пирушку, отпраздновав удачное убийство. Пророческими были и слова отца его Даниция, который в ответ на поздравления друзей воскликнул, что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества.

Да и у нас творится не лучшее. Когда прокуратор иудеи Альбин узнал, что прибыл его приемник Гессий Флор, пожелал оставить хоть какие-нибудь результаты своего пребывания в Святом Граде. Велел предать казни всех арестантов, которые заслужили смерти, тех же, кто по его мнению, смерти не заслуживал, отпускал за деньги. Тюрьма опустела. Зато страна наполнилась разбойниками, грабившими и убивавшими без разбора. Левитам разрешил носить когеты, поверив, что этим может снискать себе вечную славу. Нет, ещё никто, входя в противоречия с древними законоположениями, не нашёл чести. Первосвещенник Иисус, сын Гамаллила, вечно ссорится с бывшим первосвещенником Иисусом, сыном Дамнея. Оба собрали вокруг себя толпы отчаянных приверженцев, которые нередко от ругательств переходят к камням.

Царь Агриппа расширил Кессарию Филиппову и назвал её в честь императора Нерониадою. Этот глупый и бездарный льстец, потратив огромное количество народных денег, воздвиг в Берите театр, в котором ежегодно устраивал представления. Украсил весь город статуями языческих богов.

Обидно не то, что творят беззакония, а то, что к ним привыкли, как к чему-то само собой разумеющемуся.

Из глубины террасы появился слуга. Всё это время он стоял, наблюдая за хозяином, не попросит ли тот знаком чего-нибудь. Однако старик уже долгое время сидел не шевелясь. Теперь юноша тихонько заглядывал в его морщинистое лицо, искренне надеясь, что тот уже спит. Старик медленно поднял приопущенные веки и в упор посмотрел на молодого раба. Неожиданность застала юношу врасплох, и первое время он не знал, что сказать, втягивая голову в плечи под взглядом глубоких старческих очей.

Смотрел он без осуждения и злобы, даже не на раба, а куда-то вдаль, сквозь него. Это был взгляд не в пространство, а во время. В те далёкие романтические годы, когда сам седовласый старик был ещё совсем безбородым и безусым юнцом. Когда молодецкая кровь закипала в жилах, а юношеский максимализм не позволял бросать дело на половине. Когда в иудейской груди горело сердце горячей верой. Как же давно это было. Уж больше трех десятилетий минуло с тех пор. Но картины из молодости всё чаще стали посещать его в последнее время.

Самодовольная улыбка Понтия Пилата, когда он стоял в Кессарии, вознёсшись над толпой на площадке ристалища. Бурлящая масса у ног требовала вынести из Иерусалима изображение императора, портреты которого принесли прибывшие на зимнюю стоянку в Иерусалим когорты. Пилат, уверенный в своих силах, не соглашался, а когда просьбы не прекратились, дал знак сидевшим в засаде солдатам. Легионеры окружили толпу и угрожали перерубить всех, кто не удалится восвояси. Но в едином порыве веры, присутствовавшие на площади, упали на колени и обнажили шеи, предпочитая умереть, чем допустить нарушение закона. И я был тогда там, готовый не задумываясь ни на мгновенье принять смерть. Теперь, спустя десятилетия, страшно подумать, что было бы, не испугайся тогда Пилат. А мог ли он не испугаться, заглянув в лицо слепой и фанатической веры, которая скорее примет смерть, чем свернёт со своего пути. Наверное, мог, потому что, отступив тогда, всю жизнь мстил за эту безграничную до самозабвения преданность Богу.

Род наш был древним и знаменитым. Бог щедро благословлял нас богатством. Мой отец был ревностный иудей, большой ценитель национальной кухни и хорошего вина. Каждый вечер дом наполнялся гостями. Среди них были знатные римские чиновники и отцы виднейших иудейских родов, политические и религиозные лидеры страны. Здесь обсуждались столичные новости и заключались сделки, велись переговоры и достигали согласия враждующие фамилии. В свободной и непринуждённой обстановке ужина принимались государственные решения. А за кубком вина и фруктами велись долгие разговоры о вере.

Я не любил этих людей. Ни гордых римлян, похожих на солдафонов, ни продажных саддукеев, во всём опирающихся на власть завоевателей, ни фарисеев с их ложными разговорами о "вере отцов", о заповедях, о законах. Как может рассуждать о вере человек, в сердце которого злоба, ненависть и жадность. Чего стоят их разговоры, притворные улыбки и дружеские слова, когда эти мнимые праведники, выпив изрядное количество вина, принимались перемывать косточки всем своим друзьям и знакомым. Они, наверное, привыкли к своим лицам. Хотя, в общем-то, и лиц у них не было, как не было глубоких переживаний и чувств, одни мертвецкие маски. Да и тех арсенал был весьма скуден. Одна, выражающая покорность и раболепие, другая с самодовольной и кичливой улыбкой, третья с гневом и возмущением, на четвёртой читалось снисхождение, граничащее с отвращением. Наверное, иных и не заготавливали, а имеющиеся надевали на лицо согласно обстоятельствам. Смотрели уже не на то, кто какой есть и что думает, а какую надел маску, согласную с обстоятельствами или нет.

Но я не хотел привыкать к этой игре. За всем этим маскарадом я видел душу. И от этого становилось страшно, порой холодно, а порой мерзко. Во время бесконечных ужинов я как бы отстранялся от происходящего. Нет, я спокойно сидел, как и подобает мне по возрасту, молчал и слушал. Но на самом деле был в другом месте и наблюдал всё со стороны. Смех, разговоры и гам смешивались с непонятным гулким шумом. Источник его был неясным, и, казалось, он исходил прямо из преисподней. Зарождался он где-то очень далеко, а потом приближался и начинал сдавливать тело со всех сторон. От этого тошнило и кружилась голова, а я был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Наверное, так длилось подолгу. Потому как со временем кто-то из гостей замечал мою каменную неподвижность и предлагал отпустить меня на улицу. Отец говорил в таких случаях: "Ничего, повзрослеет, привыкнет", а я знал, что никогда не повзрослею, не опущусь до этого, что такую лицемерную жизнь сделаю своей. Вырвавшись из этого гудящего как улей роя, я подолгу гулял в саду. Огромные розовые кусты скрывали меня с головой. Я прятался в них. Не желая возвращаться в тёмный и давящий своими стенами дом, оставаясь в одиночестве среди цветущей зелени сада. Временами ложился на траву и всматривался в бездонное небо. Когда гости расходились, отец выходил на террасу, усаживался в мягкое кресло и отпускал слуг. Помню, один раз я незаметно подкрался по тенистой дорожке сада и увидел его лицо. Глаза выражали боль и страдание, зубы были плотно сжаты. Черты лица перекошены от мук безысходности. Увидев меня, он испугался, но уже в следующую минуту овладев собой, отправил спать. Больше по ночам я к нему не подходил, но знал, что он там, сидит на своей террасе и молча смотрит в ночную даль.

Гораздо проще мне было с друзьями. Среди них я находил любовь и уважение, в озорных детских забавах забывая, что я князь. Мы брызгались водой и лазили по деревьям. Убегали далеко от дома, и подолгу просиживали в кустах, наблюдая, как няньки ищут и зовут нас, переживая, как бы чего не случилось. Но с ними мне было часто до боли в душе скучно. Глупые шутки и нелепые поступки меня возмущали, а их обижала моя реакция. Теперь же, когда детство безвозвратно ушло в прошлое, каждый был занят работой. Большинство помогали отцам в торговых делах, и всё меньше времени могли уделять дружескому общению. Да и отношения наши стали меняться. Теперь уже многие осознавали разницу между нами и видели во мне не столько друга детства, сколько возможного партнёра или, хотя бы, просто покупателя в своей лавке. Давали ощутить, что воспринимают меня как князя, а себя как что-то меньшее. Не знаю, что так действовало на них, Может быть, моя дорогая одежда из тонкой заморской материи с диковинными изящными вышивками, змейкой вьющимися узорами и укреплёнными самоцветами. Может деньги, которые я мог свободно тратить. Не давая отчёта никому и щедро раздавая милостыню. Может то почтение, с которым приветствовали меня горожане, низко кланяясь и передавая поклон родителям, а может, просто жизнь расставляла всё на свои места. Однако я был с этим не согласен. Ведь я не чувствовал себя другим, оставался искренним и до конца честным, добрым и верным другом. Я хотел делать добро и облагодетельствовать всех. Покупал хлеб и раздавал просящим у храма. Тому, кто нуждался в средствах, давал взаймы без промедления и терпеливо ждал, пока не возвратят, не напоминая лишний раз должнику. Все большие и малые чиновники знали меня, относились с почтением и уважением к отцу. Поэтому я без особого труда устраивал трудноразрешимые дела всех, кто обращался ко мне за помощью.

Писание я полюбил, часами просиживал над ним, заучивая на память тексты и разбираясь с трудными местами. Законы Моисеевы соблюдал неукоснительно, хоть знал все хитрые лазейки, как, пользуясь теми законами, оправдать их неисполнение. Однако этого казалось мало. Меня постоянно преследовало смутное чувство вины. Я чувствовал вину перед нищими за свою дорогую одежду, перед голодными за богатый стол, перед друзьями за свой знатный род, перед отцом за то, что не могу жить так, как он, свободно плавая в море лжи, коварства и притворства, перед Богом за лукавые мысли, которые часто проскальзывали в моей голове.

Так продолжалось несколько лет.

Так продолжалось несколько лет. Невидимая стена вины, возникшая между мной и миром, со временем крепла, и всё дальше отгораживала меня от близких людей. Делами отца я интересовался мало и скупо, с матерью старался встречаться как можно реже. Хоть я и перерос её на целую голову, она жалела меня как младенца. И, не интересуясь моим желанием, говорила о скорой женитьбе. Когда я представлял, как эта стена отчуждения станет между мной и ещё кем-то, то всем своим естеством протестовал против свадьбы. Единственным утешением было чтение Библии. Когда отец украдкой заставал меня за этим занятием, его морщины разглаживались, и на суровом лице появлялась улыбка. В такие минуты он говорил, что видит во мне своё отражение. Что когда-то и он подолгу изучал Закон и зачитывался пророками, и точно так же, как я, любил раздавать милостыню.

Каждое утро при выходе из дому толпа нищих бросалась ко мне, склоняясь и прося подаяния. Протягивая им мелкие монеты, я чувствовал себя благодетелем. Специально для них я носил на поясе мешочек с мелкими монетами, чтобы иметь достаточно и, при необходимости, подать каждому.

Однажды за ужином друзья отца из фарисейской партии разговорились о некоем Иисусе из Назарета. Рассказывали о нём разные неправдоподобные истории, что он исцелял хромых, возвращал зрение слепым, воскрешал мёртвых. Я тогда даже не обратил внимания на этот рассказ, да и не верил ничему, а ведь именно с него началось моё взросление.

Несколько месяцев после этого в округе только и говорили о Новом Пророке. Но пророками нашу страну не удивишь, сколько лжецов и авантюристов брали на себя эту роль, неизменно заканчивая крахом. Поэтому я с большим подозрением относился к этим слухам и сплетням, обросшим чудесами и знамениями.

Удивил меня старый друг отца Иаир. Он был старостой в провинциальной синагоге и уже много лет, ещё с юности, поддерживал добрые отношения с нашей семьёй. Он был одним из немногих, приходивших в наш дом людей, кто мне действительно нравился. Его простое и открытое лицо всегда светилось улыбкой. Казалось, эта улыбка рождается где-то в сердце, а потом, неспешно переливаясь по телу, наполняет глаза и уста. Говорил он мягко и искренне. Слушать его я мог часами, поэтому, когда он оставался на ужин, не сбегал по привычке в сад.

Сегодня Иаир был вне себя от счастья и никак не мог дождаться удобного времени, чтобы поделиться своей радостью. Оказывается, его дочь заболела и умерла, однако Иисус - Пророк из Галилеи воскресил её. Он говорил о нём так тепло и хорошо, что у меня невольно зародилось уважение к этому новому Мессии. Но тут случилось то, что не мог предвидеть ни Иаир, ни я. Сначала мне показалось, что вышло какое-то недоразумение. Что все неправильно поняли радостные слова старика, потому как присутствовавшие за ужином фарисеи, вместо довольной и счастливой улыбки надели маски гнева. Какое-то время я не мог понять, о чём они говорят. Но вскоре слова стали увязываться в единую ленту смысла. Они были недовольны. Обвиняли его во лжи и ереси, в служении сатане и возмущении народа. Кроме того, по их словам, он обладал нечеловеческой хитростью и мог дать ответ на любой самый каверзный вопрос, оставив их в дураках.

Чем больше на него кричали фарисеи, тем больше он мне нравился. Наконец-то нашёлся хоть один, кто может, не обращая внимания на фальшивые маски, видеть гнилую душу и не боится сказать это в глаза. Тогда же у меня мелькнула мысль встретиться с этим загадочным смельчаком и окончательно окрепла, когда после всех гневных тирад Иаир со спокойной улыбкой сказал: "И, всё-таки, я благодарен ему, ведь Он воскресил мою единственную дочь". Никто не нашел, что ответить. К счастью для меня, для всех вечер был испорчен, и гости быстро разошлись.

Прошло несколько недель. В то утро я встал в приподнятом настроении, выспавшийся и отдохнувший. Душа пела, предвкушая удачный день. С самого утра я чувствовал на себе Божье благословение. Я любил такие дни и старался сделать в них как можно больше хорошего.

Моё внимание привлёк необычный шум и оживление на улице. Появился слуга и попросил отпустить его послушать Иисуса, Пророка из Галилеи, который с учениками остановился на краю города. От этой новости учащённо забилось сердце, предчувствуя необыкновенную встречу. Я кивнул головой слуге и быстро пошёл одеваться.

Показывая различным гостям, меня с самого детства приучали выглядеть эффектно. Тогда я не любил наряжаться, но со временем привык и, если хотел, умел произвести впечатление. Для этой встречи я выбрал из своего гардероба самую богатую и дорогую одежду. Привязав к поясу два мешочка с деньгами, один для нищих, другой для общины пророка, ведь возможно они нуждаются в деньгах, натеревшись благовонными маслами, я вышел на улицу. Рука автоматически потянулась за мелочью, но меня никто не встречал. На улице не было ни души. "Наверное, все ушли слушать проповедника", - подумал я, запихивая монеты назад в мешочек.

Утреннее солнце ещё не пекло и своими нежными лучами ласкало проснувшуюся траву. Цветы приветливо открывали свои бутоны, не мигая, глядя на огнедышащий шар, разливающий свет в бесконечные просторы мира.

Немного попетляв по узким извилистым улочкам, я нашел то, что привлекло всеобщее внимание. Плотное кольцо людей окружило кого-то посередине, но издалека я не мог рассмотреть, кого. С каждым шагом сердце билось всё быстрей, и мне казалось, что я становлюсь легче, ноги перестали ощущать тяжесть тела. Увидев меня, толпа сразу же расступилась, пропуская меня к пророку. Иисус стоял среди детворы и, улыбаясь, гладил их по головам. Его улыбка была мирной и дружелюбной, но смотрел он на них не так, как обычно смотрят на малышей, он смотрел на них как на взрослых, равных и достойных восхищения людей. Подняв голову, сказал, видимо, пришедшим с Ним: "Больше никогда не препятствуйте детям приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство небесное".

Он, безусловно, заметил и моё появление, и то, как толпа расступилась, пропуская меня и мою горящую на солнце дорогую одежду, но к удивлению, даже не глянув в мою сторону, в окружении учеников спокойно пошёл в противоположном от города направлении.

"Он так долго говорил с ними, а для меня не нашел даже двух слов", - подумал я, и вместе с этой мыслью обида терновой колючкой вонзилась в сердце. А может быть правы фарисеи, говоря, что Он может очаровывать только безграмотную и незнающую Писания чернь.

- Что ж, проверим, - мысленно проговорил я и, догоняя уходящего праведника, обратился к нему:

- Учителю Благий, что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?

Он же, не обращая на меня внимания и, даже не остановившись, отрезал:

- Что называешь меня Благим! Никто не благ, как только один Бог. Если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди.

Но такой ответ меня не устраивал. Надеясь услышать что-нибудь конкретное, я решил заставить Его продолжить разговор.

- Какие заповеди?

- Не убивай, не прелюбодействуй, не лжесвидетельствуй, почитай отца и мать, люби ближнего твоего как самого себя.

Он закончил и остановился. Нас окружили люди. Мы стояли друг против друга, а народ ловил каждое наше слово.

Иисус замолчал и пристально посмотрел мне в глаза. Он был совсем не многим старше меня, но суровые условия жизни сделали Его закалённым, а кожа потемнела от солнца и ветра. Огромные глаза светились светом и любовью. Недавняя обида совершенно незаметно для меня самого исчезла. Я почувствовал силу, которая исходила от Него. Она была почти физической. На какой-то миг мне показалось, что даже волосы мои раздуваются от неё, как ветром. Эта энергия зарождалась в нём и изливалась в пространство. Вскоре я чувствовал её повсюду. Она наполняла мир как эхо, многократно отражаясь от окружающих предметов. Всё, чего она касалась, оживало, обретало смысл, запах, звук, голос. Диковинный аромат цветов и пение птиц, прохлада лёгкого ветра и шелест листвы, шум падающей воды и славословие храмового хора, всё это звучало и жило во мне, не смешиваясь, создавало неописуемую симфонию счастья. Я хотел продлить это блаженство и теперь уже знал, к чему надо стремиться.

- Заповеди я сохранил от юности моей, чего же мне ещё недостаёт? - надеясь, наконец, услышать рецепт этого блаженного состояния, спросил я.

Он ответил тихо, ровно и твёрдо:

- Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и следуй за мной.

У меня закружилась голова, и в сознании всё помутилось. Что-то чёрное ворвалось в самое сердце и теперь глубоко пускало корни. В памяти возник наш красивый, богатый и просторный дом, друзья, родные, дорогие сердцу вещи. Нет, я не мог всего этого лишиться. Кем я буду? Уважаемый человек, сын достойных родителей, которому завидуют ровесники и кланяются старшие и, вдруг, оставить всё и пойти? Куда? С кем? С этим бродягой и простолюдинами? Есть сухой хлеб и пить воду из реки? Спать на земле и печь рыбу на углях? Нет, эта жизнь не по мне. Все эти мысли пришли одновременно и перемешались в моей голове, и я не знал, за какую ухватиться, чтобы получше ответить Ему. Да уже и некому было отвечать, он уже уходил вдаль, о чём-то мирно рассказывая своим ученикам. А я всё стоял на пыльной дороге под уже палящими лучами взошедшего солнца и смотрел, как Он шёл по Пути в вечность, унося с собой и частицу меня самого. Чёрная пустота внутри меня, как метастазами, пронизала всё тело, руки и ноги немели. Разбитый и подавленный я побрёл домой.

Им что, у них ничего нет, им нечего терять. Они оставили свои халупы и побежали в поисках призрачного счастья. Но это не для меня. Я вспомнил, что я князь, достойный сын своего отца, а если и нет, то, оставив иллюзии, должен им стать.

Я не осознавал, я чувствовал это. Видимо, прав был отец, когда говорил, что придет время, и я повзрослею. Всё-таки я повзрослел.

Переступив порог дома, я улыбнулся матери, и в этот миг понял ужасную вещь, в которую не поверил бы ещё с утра. На мать смотрел не я, на неё смотрела улыбающаяся безжизненная маска. Даже когда от осознанной боли сердце стиснулось в маленький ледяной комок, маска не перестала улыбаться.

Прошли годы, я стал удивительно похожим на своего отца, примерным гражданином, уважаемым человеком. Достаток моего дома позволяет принимать каждый вечер гостей, и мы подолгу засиживаемся, рассуждая о законах и порядках древних времён. Точно также знатные римские чиновники и отцы лучших еврейских родов хвалят нашу кухню. Политические и религиозные деятели страны подолгу засиживаются за вином и фруктами, утешая себя бесконечными беседами. Я привык к своим маскам и перестал обращать на них внимание. И только теперь, когда стал совсем стар, в бесконечные бессонные ночи снимаю их, чтобы заглянуть в глаза вечности и смерти. Через маску вечности не видно и приходится открывать лицо. В это время я чувствую незащищённость, тяжесть и пустоту. Боюсь, что кто-то увидит меня вот таким, настоящим, с грязной и мёртвой душой. Увидит, что под маской я не лучше, если не хуже, беспутного Нерона и самодовольного Пилата. Что вся моя благочестивость лишь фарс, который воспринимают только такие лицемеры, как я, ещё удивляюсь, почему молодежь такая беспутная, а мир катится в пропасть. Мы и только мы в этом виноваты. Наша черствость, эгоизм, фальшь, тщательно маскируемые как смертельный яд в кубке изысканного вина. Мы отравились этим ядом и продолжаем отравлять окружающих. А что приносит он. Реальным и настоящим осталось ощущение бездонной, как чёрная пропасть, пустоты в сердце и тяжести в теле, которая всё ещё напоминает, что пора возвращаться в землю.

Вот и сейчас мягкие подушки кресла кажутся каменными, а руки свинцовыми, и, не имея возможности двигаться, я становлюсь слабым и беспомощным, как ребёнок, неслышно плачу и сожалею о бездарно загубленной жизни. А может это и хорошо, ведь сказал же Он в тот день: "Будьте как дети, ибо таковых есть Царство Небесное".

Двинятин Александр

Вернуться в библиотеку